Иешуа Га-Ноцри
и Понтий Пилат

Иешуа Га-Ноцри

Образ Иешуа Га-Ноцри, с какой-то точки зрения, символизирует более высокую октаву Мастера, но не только в этом дело. История Иешуа – это та же история, что и история главного героя романа, но рассказанная в другое время. Эта древняя история актуальна и в наши дни. История древнего мастера показывает, что в нашем привычном мире люди знания ценились разве только после своей смерти. Нередко насильственной и жуткой. А после смерти с них часто делали идола. Мастерам прошлого открыто выступать с новаторскими для общества идеями, означало подвергать себя смертельной опасности. Вместе с образом древнего мастера возникает ощущение, что на Земле никогда ещё не было достойного места людям знания. По крайней мере, в известной нам истории.

Для цельности сюжетной линии романа образ Иешуа Га-Ноцри просто незаменим. Если убрать образ Иешуа, то сразу станет видно, что Мастер – не такой он и мастер, как сперва показалось. Булгаковский Мастер испытывает большую потребность в понимании, одобрении, он тщеславен и слабохарактерный. После критики Латунского он быстро сдулся. Воланд очень удобный персонаж для того чтобы наказать всех непослушных мальчиков и девочек. Этот персонаж возникает в отсутствии подлинной коммуникации между человеком знания и обычными людьми. Воланд может символизировать бессознательное стремление Мастера наказать своих обидчиков. На самом деле Мастер – обычный человек, но способный проводить чрез себя очень ёмкие содержания.

Человек, который испытывает большие душевные муки в отсутствии понимания ближних, не может быть подлинным мастером. Да, это классическая ситуация для творческих людей, людей искусства, что они быстро сникают в отсутствие признания. Но в данном случае речь идёт не о простом писателе, сочинителе всякой беллетристики, а Мастере, который на ты с очень ёмкими смыслами. Он должен соответствовать тому, что пишет. Такой человек в реальности должен быть акулой, только хитрой и с яйцами. Иначе загрызут и имени не спросят. А самое главное, что в подавленном состоянии он не способен ясно рассуждать. В романе Мастер достаточно долго поверхностно относится к происходящим событиям в его жизни, не соединяет воедино смыслы «четырёх сторон квадрата». Хотя для него это несложно, уровень его осознания позволяет это делать. Он даже не заметил, как его судьба привела к необходимости написания книги, как способствовала, чтобы книга была написанной, каким образом он нашёл своего первого ученика. Такой человек ещё пребывает во власти иллюзии социальной обусловленности. В романе он не сразу нашёл себя, ему пришлось испытать большие душевные муки, прежде чем он сумел открыть свой путь. Без Маргариты он точно бы пропал. Он показал себя бездомным изнутри, так как не достаточно хорошо умеет контролировать свои эмоции и разные по уровню состояния осознания. Через творчество главный герой сумел стать мудрым, проницательным, и последовательным как Иешуа. Он реально убедился, что рукописи не горят, что рукописи творят реальность. Строками своего романа Мастер сыграл на очень чувствительных клавишах мироздания.

Понтий Пилат

– Чем хочешь ты, чтобы я поклялся? – спросил, очень оживившись, развязанный.

– Ну, хотя бы жизнью твоею, – ответил прокуратор, – ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это!

– Не думаешь ли ты, что ты её подвесил, игемон? – спросил арестант, – если это так, ты очень ошибаешься.

Понтий вздрогнул и ответил сквозь зубы:

– Я могу перерезать этот волосок.

– И в этом ты ошибаешься, – светло улыбаясь и заслоняя рукой от солнца, возразил арестант, – согласись, что перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил?

Герой романа Мастера говорит мудрые вещи, которые полностью переворачивают первичное ощущение безысходности, которое производит Мастер со своим стремлением издать роман в стране дураков. Для тех же самых добрых людей, которые ни видеть ни слышать не желают о своей возвышенной стороне бытия. 

Иешуа впереди храма

Это несомненный факт, что подавляющее число людей ведут себя как дети малые, любят гулять, веселиться, воображают из себя «царей природы». Желают, чтобы их земной парадиз никогда не прекращался. Сильно палят себя, когда сталкиваются с артефактами, относящимися к большой культуре и знаниям, наивно демонстрируя свою архаическую природу.

«Всё происходит по воле творца сущего», – так утверждают представители монотоистических религий. Об этом говорил и герой Булгакова, христианина по вероисповеданию. Это бесспорный факт, что без учёта идеи творца сущего, и божьего промысла, очень сложно воссоздать какую-нибудь осмысленную модель мироздания. Вообще докопаться до чего-либо значимого в этой жизни не представляется возможным. Без богов человек ничтожен. В то же время одного взгляда представителей христианской религии будет недостаточным, чтобы идея божьего промысла воспитывала, направляла, проясняла. Утверждения христианских догматов оторваны от реальности, на существующем уровне в них мало смысла. Скорее, больше вреда.

Как раз эзотерические и метафизические науки трансформируют мёртвую религиозную догму в действенную концепцию. Например, как эзотерик Иешуа мог ещё учитывать тонкий механизм мироздания, структурирующий весь мировой процесс в осмысленную конструкцию.

С учётом «четырёх сторон квадрата» каждый человек будет восприниматься как часть мирового процесса, с уникальной ролью и обязанностями. Так уж получается, что за рамки своей роли никто и никогда не переходит. Неверное использование этого сверхмеханизма отражается тем, что кто-то склонен считать неудачей, бедой, потерями. С другой стороны у людей всегда своё представление о счастье или несчастии. Например, кто-то склонен считать великой удачей обладание большой властью, социальными привилегиями, материальными благами, благополучием в семье. А потерю «большого обладания» – горем, несчастьем. Для кого-то это не главное. Но есть ещё во всём этом скрытый путь, священный путь, раскрывающий внутреннюю природу человека. Есть сила, без которой этот путь немыслим. И есть человек знания, для которого этот путь не имеет ценности. Никакие земные блага и близко не стоят, если бы дело касалось выбора.

Понтий Пилат может символизировать абсолютно любого человека, образованного, умного, несомненно, чуткого и смелого, чтобы прочувствовать верный путь во тьме. Только вот нащупать лунную дорогу – это одно, а двигаться по ней – это совершено другое. Лунная дорога – это бессознательное ощущение вышеописанного пути. Ощущение тонкое, и очень невыгодное для его верного толкования рациональным умом, потому как может привести к необходимости менять весь образ жизни. 

Понтий Пилат – прокуратор, доверенное лицо кесаря, а также его глаза, уши, руки, на поверженной Римом территории. В то же время Понтий Пилат обладает всей полнотой власти, чтобы самому принимать судьбоносные решения в так ненавистном ему городе. Такой человек в состоянии делать осознанный выбор, он вменяемый, в отличие от глупца Левия Матфея, всё время пытающегося играть роль мудреца, поэтому с него и спрос больший. Кстати, Иешуа никогда не обвинял Понтия Пилата в трусости. Это сделал Афраний, начальник тайной стражи прокуратора, сразу после распятия Иешуа. Афраний осознанно обвинил Пилата за казнь Иешуа, называя того трусом. Но «очень смело» – от имени распятого Иешуа. Афрания многие рассматривают как Воланда, который присутствовал на тех событиях, как он заявляет, инкогнито. Я считаю, что это однобокий взгляд на Афрания. Силы иного мира могут взращивать амбиции в людях, и играть на них, а не за людей решать их проблемы. В этом нет ничего удивительного, что у странствующего философа находились самые разные поклонники, находящиеся на разных уровнях социальной лестницы. Абсолютно все нуждаются в духовном возрождении, но что-то с памятью нашей сталось, мы с очень давних времён не знаем такой потребности. Или притворяемся, что не знаем? Однозначно, нам нужен Мастер.

Едва ли Иешуа Га-Ноцри успел появиться в Ершалаиме, он сразу умудрился стать героем странных слухов и рассказов о себе. Оброс легендами ещё на старте своей истории. Это важный момент в романе. У людей есть своё представление о том, каким обязан быть их Проводник, как он должен появиться, при каких условиях, о каких истинах будет вещать. Левий Матфей олицетворяет таких людей.

– Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, – говорил монотонно прокуратор, – а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди.

– Эти добрые люди, – заговорил арестант и, торопливо прибавив: – игемон, – продолжал: – ничему не учились и всё перепутали что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время… …ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал…

– Кстати скажи: верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота на осле, сопровождаемой толпой черни, кричавшей тебе приветствия как некому пророку? – тут прокуратор указал на свиток пергамента.

Арестант недоумённо посмотрел на прокуратора.

– У меня и осла-то никакого нет, игемон, – сказал он. – Пришёл я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матфея, и никто мне не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал.

По мнению одного из христианских проповедников Иешуа робок и слаб, простодушен, непрактичен, наивен до глупости. Ботаник, одним словом. В своих проповедях Иешуа призывал к нравственному совершенствованию, к возврату к истинной природе человека, не испорченной трусостью, жадностью, жестокостью и другими страстями. Он обращается ко всем: «добрый человек» — и убеждён, что «злых людей нет на свете».

Следующий эпизод в романе – момент истины, в котором «ботаник» Иешуа простыми словами снимает маску с грозного Понтия Пилата, на старте общения сумел аннулировать все его мнимое величие.

– Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?

И тут прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о чём-то ненужном на суде… Мой ум не служит мне больше…» И опять померещилась ему чаша с тёмной жидкостью. «Яду мне, яду!»

И вновь он услышал голос:

– Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь  о смерти. Ты не только не в состоянии говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь и думать о чём-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но твои мучения сейчас кончатся, голова пройдёт…

– Беда в том, – продолжал никем не останавливаемый связанный, – что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон…

Понтий Пилат в растерянности

Иешуа простыми словами поставил под сомнение величественный образ, которому служит римский прокуратор. Для римских завоевателей их агрессивная политика на завоёванных территориях подавалась поверженным народам как великое благо. Например, римляне называли себя «носителями большой культуры». Они играли роль «старшего брата». И тут на эту мудрёную имперскую философию хватило простоты слов Иешуа. «Твоя жизнь скудна и бессмысленна, игемон», – так ещё можно было сказать. Всадник Золотое Копьё вряд ли осознал свою ничтожность в этом мире, но почувствовал это точно. На подсознательном уровне он всегда ощущал свою малозначительность, в противном случае достучаться до него было бы просто невозможно. Главная трусость прокуратора именно в этом и заключается, что он бессознательно боится неприятных содержаний о себе, и не может себе в этом признаться, иначе это означало бы разоблачить себя, содрав из себя лживую маску величия. Величие Рима для Пилата – это его «священная корова», и щит от своих внутренних побуждений и страхов, не позволяющий им проникать в сферу сознательного контроля. При таких делах всякие разговоры о смысле жизни прокуратором будут восприниматься как не имеющие никакой ценности, безумные фантазии неадекватных людей, и это в лучшем случае. В худшем – инициаторов таких разговоров хоронят. 

В реальной жизни так и происходит, что если человек ощущает свою жизнь пустой и бессмысленной, он на дух не выносит всех этих бессмысленных тёрок о смысле жизни, особенно на своей территории и от безумных философов. В то же время вся хитросплетённая схема индульгирующего разума Пилата не приносит ему покоя, ибо никому ещё не удавалось убежать от самого себя. Человек с такими глубокими внутренними противоречиями не может быть здоровым, на голову в особенности, он реально может испытывать физическое недомогание. Иешуа помог Пилату немного навести лад в себе самом, отчего тому и полегчало. Его внутренний добрый человек немного проснулся.

– Сознайся, – тихо по-гречески спросил Пилат, – ты великий врач?

– Нет, прокуратор, я не врач, – ответил арестант…

Иешуа отвергает всякое насилие: «Настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть». Иешуа Га-Ноцри пророчил большие перемены в мире людей, которые появятся вследствие упразднения прежних структур власти. Такого наглеца нельзя оставлять в живых. Всё что нажито непосильным трудом разрушит. Иешуа пророчил светлое будущее всему человечеству в целом, а не одному ненавистному прокуратору городу. Вряд ли Понтий Пилат принимал всерьёз утопические идеи арестанта, но, несомненно, осознавал их разрушительную силу текущему порядку в регионе. Любая власть – есть насилие, но насилие, в первую очередь над сознанием человека, и масс, благословляющих своих рабовладельцев. Когда люди начинают верить в светлое будущее и перестают считать существующую власть несокрушимой, в таком случае власть рабовладельцев приговорена.

Пилат не разделяет мыслей Иешуа

– Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твоё место? Я твоих мыслей не разделяю!

– На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия!

Что тут поделаешь, для многих рабство – это диагноз на всю жизнь. Понтий Пилат – раб системы, он всем своим телом и сознанием слился с империей. Душа тянется к свету, только непросто идейному рабу внутреннюю потребность превратить в осознанное стремление меняться в лучшую сторону. В то же время благодаря Иешуа он успел почувствовать себя человеком, а это уже немало. Понтий Пилат поступил так, как только мог поступить верный пёс дьявольской системы. Он утвердил смертный приговор Иешуа Га-Ноцри, вынесенный в собрании Малого Синедриона.  

Иешуа мягко говорит Пилату

Когда раб однажды почувствовал себя свободным человеком, рабом больше не является. Может это несколько преувеличенная мудрость, но можно говорить утвердительно, что вести прежний образ жизни он уже не сможет. Понтий Пилат не только раб системы, он её палач. Это одна из основных его функций. Он выполнил свою функцию в деле Иешуа – казнил невинного философа. А далее казнил того кто его предал – Иуду, по ходу наказал первосвященника Каифу, главу Синедриона. Дьявольская система, таким образом, начинает уничтожать саму себя. Пилат осуществил приговор предателю при помощи исполнительного, и невероятно сообразительного Афрания, начальника своей тайной стражи. Афраний (Воланд) привёл в исполнение приговор прокуратора с большим энтузиазмом, он ведь тоже тайный поклонник Иешуа. Афраний сумел пожурить и самого Пилата, назвав того трусом. Только от имени распятого Иешуа. Это был ещё один удар по маске грозного прокуратора, и в самое яблочко. Т.е. весь процесс пошёл в нужную сторону.

– Знаю, знаю! – бесстрашно говорил чернобородый Каифа, и глаза его сверкнули. Он вознёс руку к небу и продолжал: – Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью и много мучений ему причинишь, но вовсе его не погубишь! Защитит его Бог! Услышит нас, услышит всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата!

– О нет! – воскликнул Пилат, и с каждым словом ему становилось всё легче и легче: не нужно было больше притворяться. Не нужно было более подбирать слова. – Слишком много ты жаловался кесарю на меня, и настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в Антиохию и не в Рим, а прямо в Капрею, самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти.

Пилат со свитой

 – И не водою из Соломонова пруда, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда Ершалаим! Нет не водою! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен щиты с вензелями императора, перемещать войска, пришлось, видишь, самому приехать, глядеть, что у вас тут творится! Вспомни моё слово, первосвященник. Увидишь ты не одну кагорту в Ершалаиме, нет! Придёт под стены города полностью легион Фульмината, подойдёт арабская конница, тогда услышишь ты горький плачь и страдания. Вспомнишь тогда спасённого Вар-раввана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирной проповедью!